Меню

Женя некрасова до похудения



Женя некрасова до похудения

Каждый раз, когда Аня приезжала к Мише, он взвешивал ее и записывал результат в тетрадку. Если весы показывали меньше, чем прежде, Миша хвалил Аню, целовал ее и был радостным. Если она набирала, Миша становился печальным и во время целования рассказывал ей, какая она будет тяжелая для отношений, для секса, для совместного появления в дружеской компании, если не остановит свой вес. Миша вкусно готовил, особенно по-итальянски. Пасту, лазанью, пиццу. В первые их месяцы они ели все это интересное вместе, но вскоре Миша принялся делать для Ани отдельные блюда, чаще салаты, тоже вкусные, но однообразные. Состояли они из многих-премногих длинных, бледно-зеленых, похожих на ладони с венами и линиями листьев, трех-четырех шариков-помидоров, нескольких перышек тертого пармезана и ровно пяти капель оливкового масла. Миша установил на бутылку стальную мерную насадку. Салат получался сухим, Аня просила добавки масла. В ответ Миша грустно молчал или произносил, что понимает, что Аню надо жалеть, так как с ней происходит болезнь, но он готов бороться с ней за Аню. Аня масло просить перестала, жевала сухие листья. Аня с Мишей познакомились летом. Сейчас заканчивалась осень. Салат айсберг хрустел в Анином рту, как хрустели листья на земле под весом ботинок и воткнутого в них человеческого тела.

У Миши Аня бывала два-три раза в неделю и всегда оставалась голодной. Поэтому она привыкла плотно есть до прихода к нему и после встреч с ним. Однажды она пришла, Миша ее взвесил, снова печально заговорил. Потом Аня разделась, легла с Мишей в постель, и ее борщ зарычал в животе. Очень вкусный, на курице, густой, с окрасившимся в оранжево-фиолетовое мясом, с капустой, со свеклой, с морковью и даже с опятами. Его приготовила Катя — Анина квартирная соседка, которая хоть и была младше, но кормила Аню материнским образом. Услышав борщ, Миша отказался заниматься с Аней сексом сегодня и совсем — до тех пор, пока она не сбросит три килограмма. Аня любила и Мишу, и заниматься с ним сексом. В то время это было лучшее, что с ней происходило.

Теперь она приходила к нему, он ее взвешивал. Не прикасался к ней, но хвалил, когда она сбрасывала. Сидели рядом на диване и смотрели сериалы. Или разговаривали о разном, Миша много и хорошо шутил. Они оба занимались монтажом, Миша показывал Ане, как он работает, учил ее, помогал ей с проектами. В день борщевого случая он сказал ей, что от нее несет капустой. Сказал так, будто это плохо, но сменил с тех пор салат на цветную капусту. Во время приготовления она странно пахла, но понравилась Ане поначалу больше айсберга, была сытнее, но надоела нестерпимо уже на третий день. Миша убеждал ее работать над собой: бегать и питаться рисом, гречкой и овощами. Скидывал в мессенджер рецепты. Но сам готовил ей только цветную капусту. Аня работала над собой: ела гречку, рис, кабачки с родительской дачи. На соседкины вопросы говорила: худеет; уходила с кухни, если Катя занималась готовкой, закрывалась в комнате, скручивала плед, как сигарету, в трубу и затыкала нижний дверной проем, чтобы запах не полз.

Это был не голод, а желание вкусноты и сил, которые брались из хлебной, мясной или сладкой еды. Красота и благоухание чужих вкусных блюд — соседкиных или за прозрачными ресторанными окнами — Аню сильно печалили и даже оскорбляли. Но боялась она больше всего Мишиных весов. Как холодная вода в колодце, гладкие и темно-зеркальные, они после борщевого случая и стали хозяевами Аниной жизни. Они снились ей. Аня пыталась их обманывать, во время взвешивания перемещая баланс на одну ногу. Не помогало. Они показывали правду. Аня стала бояться есть без Миши. Каждый кусок вне его дома казался ей уродливым и страшным. Она очень уставала, то ли без интересной еды, то ли от огромной массы работы. Миша пригласил ее с собой в важный проект, и Аня делала сейчас самую тяжелую его часть. Во второй половине зимы она только работала за компьютером, лежала в съемной комнате, ездила к Мише и боялась весов.

Однажды она пришла к нему домой, сняла куртку, разулась и привычно, как заключенная к стенке, встала на весы, они показали опять свои злые, квадратные цифры. Вдруг Миша принялся ее целовать, нежно называть и потянул сразу в кровать. Это ушло четыре кило. Аня была такая пустая, что даже не сумела обрадоваться сексу. Он вернулся, иногда был хорош, но взвешивания продолжились. Аня иногда представляла в голове у себя, что закончит эти отношения, но все тянулась многоэтажная московская зима, Аня не хотела мерзнуть в одиночку, заниматься своей новой профессией в одиночку, жить в одиночку. Про Мишины весы Аня не рассказывала никому. Оказалось некому. Ане было очень тяжело. Настя родила ребенка, говорила, что это не повлияет, но теперь даже не могла найти время поговорить по телефону. Вера уехала работать по контракту в другую страну, и ее проблемы казались тяжелее. На терапевта Аня не зарабатывала. С родителями такое не обсудишь, для них «Анины мальчики» и разные другие люди всегда были правы в каких-то связанных с Аней взаимоотношенческих узелках, она — нет.

Читайте также:  Что нужно кушать для того чтобы похудеть

Аня плохо спала ночами, крутилась в кровати, словно кости у нее похудевшей теперь выпирали и мешали распределять тело по постели, хотя это было неправдой. Весы все приходили ночами, показывали нехорошие цифры, иногда какие-то слова, Аня пыталась вчитаться, разобрать их, но не получалось. Они с Мишей любили одинаковую музыку и кино, оба мечтали заниматься мультипликацией, оба монтировали для денег, делали большой проект. Секс был хороший. Такого человека Ане никогда снова не найти. Взвешивает — не бьет.

Однажды весы пришли в неисправность. Аня снова пришла к Мише, сняла куртку, разулась, встала в свое черное маленькое озерцо, но оно молчало. Аня и Миша тоже онемели. Аня сошла на ламинат и так и застыла рядом с мертвыми весами в коридоре. Миша слазил в шкаф к комнате, принес круглые и плоские таблетки-батарейки. Сел на пол, осторожно взял весовье тело и вскрыл ему брюхо. Аня завороженно таращилась на внутренности своего страха. Миша почувствовал-понял это и попросил ее отойти, его работающий локоть стукался об ее колени. Смена батарейки не спасла весы. Те молчали. Миша отнес их тело на балкон.

Аня решила, что Миша очень скоро заведет дома новые. Она опять вступила в квартиру, стянула куртку, ботинки и остановилась от незнания, как двигаться дальше. Весовье место было пусто. Миша не вышел ее встречать. Из самой квартиры он не выходил почти никогда, все заказывал по интернету. Но новый аппарат по Аниному взвешиванию все не появлялся. Тетрадка пролеживала на коридорном комоде. Анины приезды к Мише стали радостней для нее, но он смотрел на ее тело теперь с тяжелым подозрением. И во время секса, когда она была сверху, он сам пытался взвесить ее и понять, набрала ли она. Аня ощущала Мишину тревожность. И даже принялась скучать по весам. Отношения Ани и Миши словно потеряли общность, весы связывали их, как собаки или дети соединяют пары. Они редко теперь разговаривали, секс стал быстрым, нестарательным и неискренним, хотя Аня со своей стороны по-прежнему старалась. Она спросила у Миши, почему он не покупает новые весы. Тот ответил зло и сипло, что это вообще-то очевидно, что Аня должна купить новые, так как это она сломала их своим весом.

Аня хотела заказать весы онлайн, но потом решила сходить за ними в офлайн. Она давно нигде не была. Бессмысленно ведь, думала она, жить в Москве, платить такие деньги за комнату, если она никуда не выбирается из компьютера. Кроме Миши. Зима уже кончилась, солнце вылезло из-за панелек, лучи полировали серые полы ТЦ. Магазин с электроникой находился на одном этаже с фуд-кортом. Аня не дошла до «М.Видео», ее нос зацепился за забытый запах, она смотрела на съедобную, сильную близнецовую красоту двух бургеров, сидящих на столе, за которым находилась взрослая жующая пара. Аня села за такой же стол, заказала самый классический, с мясом и сыром, и картошку дольками. Когда принесли, вытащила из бургера лист салата. Ела медленно, с интересом, силой и бесстрашием. Оставила половину верхней булки и треть картошки, когда насытилась. За весами не пошла и к Мише больше не поехала. Он позвонил один раз, а Аня не ответила. Ей стало значительно легче.

Источник

Евгения Некрасова одержала победу в «Топ-модели по-русски»

Для участия в реалити-шоу уроженка Кемерово похудела на 13 килограммов, после чего с легкостью вжилась в образ балерины.

Для участия в реалити-шоу уроженка Кемерово похудела на 13 килограммов, после чего с легкостью вжилась в образ балерины.

Финал самого масштабного телепроекта в области модной индустрии, реалити-шоу «Топ-модель по-русски. Международный сезон» прошел в Санкт-Петербурге и определил победительницу проекта. В шаге от победы оказались Татьяна Румянцева из Смоленска, Юстэ Юзапайтитэ из Великобритании, но победительницей стала 21-летняя Евгения Некрасова из Кемерово. Двух финалисток определила фотосессия «Неравный брак» по результатам которой проект покинула Татьяна Румянцева. Евгении и Юстэ достался еще один шанс показать себя — дефиле в горящих платьях по холодной Неве.

Самый сложный выбор за все время проекта членам жюри предстояло сделать в Юсуповском Дворце. Впервые голосование было открытым, также учитывались голоса участниц — Юстэ получила семь, а Женя — всего четыре голоса. Победительницей она стала, когда свои голоса ей отдали Наталья Стефаненко, Денис Симачев, Лаура Лукина и Ксения Собчак.

Напомним, что Женя Некрасова штурмует проект «Топ-модель по-русски» второй раз. Когда она пришла на кастинг четвертого сезона, то услышала от кастинг-менеджера, что ей нужно похудеть. Для нее это прозвучало не как отказ, а как руководство к действию. В итоге Женя похудела на 13 килограммов и прошла кастинг в пятый сезон шоу. По профессии Женя графический дизайнер. До проекта у нее был опыт фотомодельной работы, но на подиум она впервые поднялась только на открытии реалити «Топ-модель». Лучшей работой Жени за время проекта стала фотосессия в сгоревшем театре, где участницы вживались в образ балерины. Членов жюри покорила легкость, с которой конкурсантка, впервые встав на пуанты, перевоплотилась в воздушную и нежную балерину.

Читайте также:  Помогите похудеть не голодая

Победительница реалити «Топ-модель по-русски. Международный сезон» получила не только важный опыт и почетный титул, но и контракт на три года с ведущим модельным агентством Point Model Management, фэшн-съемку для модного журнала Glamour, рекламный контракт с компанией S’Oliver, 1 миллион рублей и шубу от известного российского Дома Моды Helen Yarmak.

Источник

Евгения Некрасова: «Писатель не за все в ответе»

В августе в «Редакции Елены Шубиной» вышел сборник рассказов «Сестромам. О тех, кто будет маяться» Евгении Некрасовой – автора романа «Калечина-Малечина», который стал финалистом премии НОС. В минувший четверг писательница приняла участие в НИУ ВШЭ в семинаре «Современный литературный процесс: люди и институты». «Многобукв» поговорил с Евгенией о том, почему она не любит писать художественный текст от первого лица, почувствовала ли она на себе гендерную дискриминацию в литературе и почему мы живем в эпоху нового Ренессанса

Вы обмолвились, что пробовали написать «Калечину-Малечину» от лица главной героини — девочки Кати, но текст провалился. У вас вообще нет ни одного текста от первого лица. Почему?

Мне кажется, всегда нужно сохранять какую-то дистанцию и на событийном, и на эмоциональном уровне, даже если то, что ты описываешь, взято из твоего жизненного опыта. Именно дистанция помогает автору сформировать язык. Когда пишешь от первого лица, язык получается очень простой, его сложно развить. Когда говоришь о герое в третьем лице, появляется больше опций, больше художественной свободы. Плюс в «Калечине» затронута очень сложная тема. В современной русской литературе вообще нет текстов о детском самоубийстве. Да из всей русскоязычной литературы я могу вспомнить только два произведения Андрея Платонова, где эта проблема была основой одной из сюжетных линий: сценарий «Отец-Мать» и роман «Счастливая Москва». Я очень хотела написать о детском суициде, но понимала, что не могу работать с этой темой напрямую и стала искать какой-то другой способ рассказать историю. К тому времени я уже интересовалась фольклором, читала Ремизова, нашла книгу Зеленина«Очерки русской мифологии: Умершие неестественною смертью и русалки». Я поняла, что кикиморы – это дети, умершие нехорошей смертью и проклятые взрослыми. Так у меня сложилась история.

А детскую психологию специально для «Калечины» изучали?

Нет, не изучала. Я ничего не знаю про детей, у меня нет детей, у меня есть только собственный детский опыт. И я обычно отказываюсь от участия в круглых столах о семейной или детской психологии и не понимаю, что отвечать, когда спрашивают, какой вид аутизма у главной героини, или о том, как надо воспитывать и учить детей. Как не надо — я описала, а как надо, я не знаю.

В России есть такое представление, что писатель должен знать ответы на все вопросы. Но ведь писатели потому и пишут, что они — самые незнающие, самые офигевающие от жизни люди. Они не психологи, не педагоги, не антропологи. Никто не привык к тому, что есть специалисты, которые могут отвечать на эти вопросы, а писатель не за всё в ответе.

К слову об упомянутом выше Платонове. Режиссер Кантемир Балагов мечтает экранизировать его повести. Появилась музыкальная группа «Дванов», названная в честь героя «Чевенгура». Как вы считаете, почему вдруг возрос интерес к Платонову?

Что касается Кантемира Балагова, он — ученик Александра Сокурова. Сокуров — человек, который снял «Одинокий голос человека» — один из лучших фильмов по произведениям Платонова. Думаю, на Балагова повлиял его мастер. Но Платонов действительно актуален. Это автор, который не только опередил свое время, он опередил нашу эпоху и многие последующие. Недавно прошла конференция, посвященная 120-летию Андрея Платонова, где я выступала на тему телесности в его текстах. Вот эта истина, что женщина имеет право на свое тело, а вовсе не ее партнер, муж, семья, государство и т.д. — мы только-только об этом заговорили, а Платонов об этом писал еще в туркменских своих текстах, да вообще-то и в «Счастливой Москве» есть, на мой взгляд, феминистский посыл. Это просто общегуманистическая идея, что любой человек имеет право сам распоряжаться своим телом. Платонов опередил все тренды. Причем сделано всё это языком абсолютно не нафталиновым, несмотря на отсылки к советскому новоязу и крестьянской речи. Его язык настолько уникален и самобытен, что звучит как язык будущего. У него тексты как отдельные тела. Тела с душами, которые ходят по земле.

Я воспринимаю тексты Платонова как отдельные бессмертные вполне себе живые существа и считаю его главным автором, главным ангелом русской литературы, который до сих пор не понят, не прочитан.

В вашем сборнике рассказов «Сестромам» много прозаических текстов с поэтическими вставками. А отдельно стихи вы пишете?

Я не считаю себя поэтом, но действительно делаю поэтические вставки, а некоторые мои рассказы похожи на длинные стихотворения. Этим летом я пережила интересный опыт. Я была в арт-резиденции в Коломне, где, как известно, помимо большого количества музеев и важных культурных и исторических памятников, расположен огромный мусорный полигон «Воловичи», ввоз отходов на который превысил во много раз обычную норму. Мне показалось странным это противоречие, что люди из Москвы едут отдыхать в то место, куда и в немыслимых количествах ввозится их мусор. И у меня возникла эта идея, что вместе с чужим мусором в город ввозятся чужие эмоции, который сопровождали этот мусор при его производстве. Например, отходы застолий: после праздников – чужая радость, после поминок – чужое горе. Я написала поэму «Музей московского мусора». Пока не понимаю, где это публиковать, но, когда я презентовала этот текст перед местными жителями в Коломне, они были в шоке. Они не думали, что это можно эстетизировать, превратить в художественный текст. У нас гигантская страна, у нас много явлений и проблем, но никто с ними не работает, почти никто не пишет (кстати, почти одновременно с моей резиденцией вышел роман Шамиля Идиатуллина как раз про мусор).

Читайте также:  Personal slim капли для похудения состав

Реальность мается из-за того, что она не отрефлексирована.

Не так давно поэты Вера Полозкова и Оксана Васякина проводили public talk на тему тяжелой женской судьбы в современной русской литературе. Насколько трудным было ваше вхождение в литсреду?

Я не почувствовала на себе гендерную дискриминацию, хотя знаю, что раньше женщинам действительно приходилось писать под мужскими именами — и не только у нас. Даже Джоан Роулинг публиковалась под псевдонимом Дж. К. Роулинг — чтобы никто не понял, что это женщина пишет историю про мальчика-волшебника, ведь мужчины-писатели лучше продавались. У меня не было проблем, может быть, потому, что проза, которую я пишу – это не жанровая проза. У нас настолько голодный рынок до новых авторов, что уже не важно – женщина или мужчина. Другое дело, что есть читатели, которые говорят: «Я не читаю то, что написано женщиной». Но мне кажется, давно уже нет никакого разделения на мужское и женское, потому что есть Букша, есть Брейнингер, в чьих текстах гендер не играет никакого значения. И вообще всё это такие перевертыши. Мне понравился роман «Центр тяжести» Алексея Поляринова. Он написан с такой невероятной и определённой нежностью, на которую способны только мужчины. А некоторые женщины, например, Людмила Петрушевская или Кира Муратова, если говорить о кино, – они способны на такой уровень жесткости в своих произведениях, какая мужчинам даже не снилась.

Многие со скепсисом относятся к идее обучения писательскому мастерству. Что вы об этом думаете?

Научить писать действительно нельзя, но можно научить прислушиваться к себе. Главная задача: помочь человеку понять, о чем ему важно написать. Тогда текст получится. И очень важно находится в той обстановке, в той атмосфере, где тебя хотят слушать, с людьми, которые занимаются тем же самым, совершенно необязательным, но тебе на данный момент необходимым делом. После войны во Вьетнаме, например, когда впервые стали изучать посттравматический синдром, многим ветеранам войны прописали арт-терапию, в том числе creative writing, который существовал уже в то время. И оттуда выросло несколько важных прозаиков, как Тимоти О’Брайен, например, который написал сборник «Что они несли с собой». У людей был собственный опыт, у них была мотивация рассказать о нем другим. У них не было инструмента, и им дали этот инструмент. Но тут дело даже не в том, что тебе расскажут, как строится сюжет. Важно, что тебя снабдят ощущением, что это действительно нужно, необходимо, и по крайней мере твой мастер и однокурсники твой текст прочтут. А если текст получится, у него потом будет уже какая-то отдельная судьба. Множество авторов, начиная с Джерома Сэлинджера и заканчивая Дэвидом Фостером Уоллесом, учились creative writing. Тони Моррисон преподавала creative writing много лет. Это важно и необходимо.

О похоронах художественной литературы говорят который год. Обсуждают, что все движется в сторону нон-фикшн или автофикшн, когда автор не просто рассказывает свою биографию, но смешивает вымышленные факты с реальными. Как вы относитесь к этому жанру?

А что такое автофикшн? Вот взять, к примеру, роман Ольги Брейнингер, «В Советском Союзе не было аддерола» — там вроде бы не только эмоциональный опыт Ольги, там и ее жизненный опыт, но при этом это все равно вымышленная история. Или великий роман Арундати Рой «Бог мелочей»: в сущности, это роман воспитания, классический роман о взрослении, за исключением того, что семейные отношения героини взяты из реальной жизни автора. Если бы в детстве Рой не было семейного конфликта, а мать не пыталась открыть школу, Рой не написала бы эту историю. Можно ли это назвать автофикшеном? Не знаю. Но мне нравится, когда люди используют реальный опыт в прозе, как, скажем, Наталья Мещанинова в своем сборнике рассказов. И для меня это факт художественной литературы.

Мне кажется, у нас сейчас вообще Ренессанс. Расцвет драматургии уже лет как пятнадцать, в поэзии все прекрасно, в прозе тоже начинает что-то происходить. Мы трезво оцениваем свои возможности и не ждем, чтобы в одну эпоху появились новые Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой (кстати, заметьте, все, кого я перечислила, это мужчины-авторы, женщины-авторы по определенным обстоятельствам в канон не попали).

Что-то происходит. Может, и не Ренессанс, но точно какая-то новая жизнь.

Источник